Болезнь как жестокий учитель: как хрупкость рождает психологическую стойкость

Вы услышали диагноз и почва ушла из-под ног? 

• Это реальность для тех, кто услышал роковой диагноз. Болезнь – как землетрясение, разрушающее жизни. Куда идти, когда рухнул мир будущего?

"Когда есть "ДО" и "ПОСЛЕ", когда случается событие, означающее конец привычного бытия, каким нередко становится медицинский диагноз, наступившая перемена по силе воздействия напоминает природную катастрофу, землетрясение в масштабе личности, от которого почва уходит из-под ног."

До болезни и диагноза:

• Мария была "женщиной-стихией". Ее стихия – сцена. Актриса, чья жизнь была воплощением экспрессии, движения, признания. Ее тело – инструмент, доведенный до совершенства. Луговые цветы для нее – это овации, запах грима, энергия зала.
• Болезнь: диагноз "ревматоидный артрит". Произошла утрата контроля над своим телом-инструментом. Пальцы, которые танцевали в монологах, болели. Колени, выносившие многочасовые репетиции, подвели. Ее черная колесница болезни увезла не просто её здоровье, а саму ее суть. Гадесом стало ее собственное, бунтующее тело, предавшее ее.
• Болезнь как подземный мир: ее Аид (тот кто удерживает её в болезни) – это её зеркало, в котором она видит чужие руки, колени. Бывшие коллеги зовут на премьеры – она же видит лишь пропасть между их легкостью и ее скованностью. Ее тревожат мысли после каждой выпитой горсти таблеток, каждая уступка болезни в виде отказа от роли больно бьёт по самолюбию как и сама мысль - "я больше не актриса".
• Мария не вернулась на сцену. Она нашла сцену внутри себя. В своем подземном царстве болезни, боли и ограничений она начала писать. Сначала это были просто мысли в дневнике. Потом – монологи ее новой идентичности. Ее тело, ставшее хрупким от болезни, сделало ее невероятно чуткой к чужой боли. Она стала драматургом, пишущим о хрупкости и силе духа. Ее сцена  – это пространство между строк, где живет ее новый талант, выкованный в болезни. Она стала драматургом глубинных человеческих переживаний. Искра сцены не погасла – она изменила форму и содержание.

"До постановки диагноза, до операции, до несчастного случая, до осознания того, что с нами что-то нехорошо, мы живем в невинности или отрицании. И вдруг резко все меняется, и мы понимаем, что ничто и никогда больше не будет прежним."

Этот момент столкновения с диагнозом и болезнью - сдвиг в восприятии реальности. Исчезает прежняя легкость, рушится карта будущего. Вы не сходите с ума, вы просто оказываетесь на земле, которая внезапно перестала быть надёжной опорой. И в этот миг, когда привычное солнце тускнеет, наступает пора символической трансформации.

В таком состоянии, лишенном привычных опор, нетрудно ощутить себя Персефоной, героиней греческой мифологии. Девушка гуляла по лугу, собирала цветы, как вдруг перед ней разверзлась земля, и из возникшего разлома, из самой глубины и тьмы на черной колеснице, запряженной вороными конями, является Гадес, хозяин Подземного Мира, готовый похитить её.

Болезнь — это ваш Гадес. Болезнь приходит не по расписанию, она не стучится вежливо в вашу дверь.

Болезнь — та сила, которая вырывает вас из света внезапно и тащит в нижний, замкнутый, темный мир, где действуют иные законы. Это мир инъекций, расписаний, приемов, странных терминов и вечного ожидания.

В отличие от героев, отправляющихся в героические странствия (Одиссей, Геракл), наш спуск в болезнь доброволен лишь отчасти.

• Мы не идем туда за золотым руном. Мы туда приглашены либо силой обстоятельств, либо внезапным, неотвратимым сигналом болезни собственного тела.
• Если герои имеют свиту и славу, то больной часто погружается в абсолютную изоляцию.

Эта изоляция не обязательно связана с физической невозможностью выйти из палаты. Это, прежде всего, когнитивный и экзистенциальный барьер.

• Никто из тех, кто никогда не носил сложный диагноз, не понимает того специфического ужаса или той новой, изнуряющей рутины, которая теперь определяет ваши дни.
• Ты говоришь о боли, но люди слышат "усталость".
• Ты говоришь о страхе, но они видят "депрессию".

Как Персефона, мы учимся питаться тем, что доступно внизу: зернами граната, которые связывают нас с царством теней. Каждая процедура, каждое ограничение, каждый час боли — это съеденное зерно, которое делает возвращение в мир "ДО" всё более проблематичным.

В мифе Персефона возвращается на часть года, чтобы побыть на земле. Но она навсегда меняется. Она не может просто снова собирать цветы, как раньше, ведь теперь она — царица мертвых, знающая о циклах зимы и весны.

• Так и столкнувшийся с серьезной болезнью человек, даже если наступает ремиссия или полное выздоровление, живет в промежуточном пространстве.
• Диагноз остается шрамом на всю жизнь. "После" — это не возвращение к "До". Это новое бытие, освещенное знанием о собственной хрупкости.

• Привычные "цветы" луга — карьера, пустые заботы — кажутся теперь чем-то незначительным.
• Главным предметом интереса становится сам факт существования, качество каждого вдоха и каждого выдоха.

• Она обрывает связи с иллюзорным миром и бросает вас один на один с реальностью: своей уязвимостью и способностью выживать в одиночестве, когда земля уходит из-под ног.